Чевенгур

Революция обожгла язык, и язык этот был русским.

Золотой век классики закончился вишневым садом Чехова; за садом обнаружилась стена, влезши на которою можно было увидеть тупик Бунина, пустырь Горького и мусорную свалку Алексея Толстого. Но даже разжигатель революции Горький пытался раздувать пламя так, как это делали золотые классики; ему самому революция язык не обожгла.

А дальше повзрослели люди, заговорившие словно бы и не совсем по-русски. Подобно тому как французские импрессионисты на полвека ранее видели словно бы и не совсем глазами.

Обожженные люди заставили русский язык подпрыгнуть выше собственной головы, возможно от испуга. Или от болевого шока. Но их усилиями язык стал больше самого себя.

Если у русской революции есть оправдание, то вот оно.

«Белая гвардия» Булгакова, «Конармия» Бабеля, «Чевенгур» Платонова – революционная троица, триптих гражданской войны, и неважно, что один революцию возненавидел, другой поучаствовал… Тот же язык огня запылал у В.Сирина в Берлине, у филолога Тынянова в «Смерти Вазир-Мухтара», у поэта Пастернака в прозаической «Охранной грамоте».

Платонов из всех самый грустный.

Его язык плотен настолько, что трудно различить общий план романа. Для погружения в смысл жизни достаточно прочесть пять страниц, на десятой смысл жизни расплывается, на двадцатой теряется в связи с тем, что читатель не может дышать. Нужна пауза, нужно вынырнуть и глотнуть воздуха.

«Ради сохранения равносильности в природе беда для человека всегда повторяется»,

«что сгорит, то не сгниет…»,

«Я всё живу и думаю: да неужели человек человеку так опасен, что между ними обязательно власть должна стоять?»

Тяжело задумываться приходится 3-4 раза на страницу. Сюжет застревает в афоризмах. Мысль тонет в какой-то первозданной, болотистой истине.

А есть ведь еще композиция, о-о-очень сложная и, похоже, иносказательная, с намеком на конкретных политических деятелей. Но если Книга Бытия и была критикой одной ветви египетской власти в пользу другой, то кто ж это теперь разглядит?

Платонов будто написал эпос. От начала «Чевенгура» отчетливо веет чуждой древностью, ответами на вопросы, которые много лет как забыли задать.

«Чевенгур» пригибает к земле. В соприкосновении с его эпическими откровениями личность эпохи индивидуализма рискует потерять себя. Пусть на несколько минут, этой короткой беззащитной растерянности духам земли хватит.

Ты живешь, радуешься, гуляешь по красивому городу – и вдруг решаешь открыть книгу Платонова. Осторожней! Данная книга требует ответственности. Она опасный предмет.

С читающим «Чевенгур» вот-вот случится что-то нехорошее. В масштабе неизбывного времени и тускнеющего в нем разума – вероятно полезное. Но не факт, что полезное именно читающему. Может, полезное неизбывному времени.

В категориях красивого города и дорогих книжечек – будет неприятно.

Я проверил на себе: случается, каждый раз случается что-то нехорошее. Причем этакое, гнетущее. Не повседневная мелочь, роман-то серьезный.

В связи с чем «Чевенгур» Платонова нельзя не уважать.

Но в связи с чем «Чевенгур» Платонова невозможно любить.

<<Одесские рассказыМастер и Маргарита>>

Оставить комментарий

You must be logged in to post a comment.