Мертвые души

Мертвые души

Интересно, какими получились бы «Мертвые души», если бы Гоголь писал их не в Риме, а на хуторе близ Диканьки. Ну, или в Петербурге. Наверное, не такими эпическими. Рим хочешь не хочешь протягивает любую твою мысль туда, в глубину времени. Русская птица-тройка происходит от чернобоких кораблей Одиссея, а провинциальные помещики обретают мраморные головы. Пусть не Гомер, но национально озабоченный Вергилий в поэме незримо присутствует. «Римлянин! Ты научись народами править державно…» где-то в 11-й главе «Мертвых душ» пристроилось бы вполне на своем месте.

Когда ежедневно, приходя поутру за водой к фонтану Тритона на пьяцца Барберини, встречаешься с Бернини… Когда за чашкой кофе на виа Кондотти пересекаешься с прошлыми завсегдатаями «Греко» Гёте и Стендалем… Когда из приделов церквей на тебя смотрят Караваджо и Пинтуриккьо…

Когда всё вот так, анекдот сам оборачивается поэмой.

Близ Диканьки наоборот: там любая поэма становится анекдотом.

Важнейшая характеристика персонажей – что они едят в своей мерзлой России. Чичиков спрашивает поросенка с хреном и со сметаной, по его поводу написано специальное авторское отступление о вызывающем зависть аппетите – сожрет всё подряд. Манилов посредственность не потому, что мечтает о несбыточном, нет, дело обстоит ровно наоборот: у него посредственный обед, значит и мечты не сбудутся. Коробочка вроде дура дурой, а блинцы-то у нее вкусны. Собакевич в одиночку уминает целого осетра на приеме у полицмейстера, и в то же время рассказывает о губернаторской кухне: «купит вон тот каналья повар, что выучился у француза, кота, обдерет его, да и подает на стол вместо зайца». Ноздрев заменил гурманство алкоголизмом. Плюшкин духовно мертв, ибо даже чай для него, богатого помещика, дорогой напиток.

Любимое блюдо Гоголя, знание о котором он притащил в холодный чопорный Петербург – паста. Мертвые души, разве могли они понять его кулинарное чутье? Что есть истина? – вопрошал римлянин Пилат. А истина это тальятелли с трюфелями, горгонцоллой и вялеными томатами.

Гоголь страдал от того, что второй том «Мертвых душ» не получается. Он хотел привести Чичикова к покаянию, но в губернском городе N не было четырех паломнических соборов, и ни в каком губернском городе их не было, только в Риме. Гоголь искал истину, а она не находилась. В первой половине XIX в. невозможно было отыскать тальятелли с трюфелями, горгонцоллой и вялеными томатами в России.

И Гоголь сжег второй том.

Он сжег второй том от разочарования, когда понял, куда летит птица-тройка в его голове. «Постораниваются и дают ей дорогу другие народы» – это Чичиков, скупивший мертвых душ и набравший под них кредитов, въезжает наконец в Рим.

 

Некоторые считают «Мертвые души» главной русской книгой всех времен. Едва появившись, они сразу вызвали волну ругани и восхвалений. На них выясняли отношения славянофилы и западники, оценка «Мертвых душ» служила критерием, что думает человек о Российской империи в целом.

Но ведь что сейчас в них поразительно? Поразительно, как операция Чичикова могла казаться кому-то экзотически-загадочной, а сам он странным человеком. План-то прозрачен и прост; реально придумал, готов лично ездить и осуществлять. В сущности, мы все это делали. Однако предприниматель – вполне себе средний, «не слишком толст и не слишком тонок» – сталкивается с непредвиденным: с тотальным экономическим идиотизмом экономических субъектов, в данном случае помещиков. И поэма становится эпической!

Конечно, Гоголь не мог написать второй том и мучался, откуда ему было знать, что второй том – это история Остапа Бендера сто лет спустя.

<<Вечера на хуторе близ ДиканькиТри мушкетера>>

Оставить комментарий

You must be logged in to post a comment.