Невеста

Русская золотая классика XIX в. состоит из четырех совершенств и одной гениальной истерички. Истеричка, конечно, Достоевский.

Совершенства не функционировали единовременно. Приходящее обязательно отменяло предыдущее. Они могли встречаться, как Пушкин с Гоголем, но, отдав Гоголю сюжеты «Ревизора» и «Мертвых душ», Пушкин обозначил свой предел. После выхода гоголевского «Миргорода» Пушкин только издает альманах «Современник», всё пушкинское уже написано. А вот Гоголь после смерти Пушкина заново создаcт «Тараса Бульбу», напишет «Шинель» и «Мертвые души». Но главное: изощренный, затейливый стиль Гоголя заслонит пушкинскую легкость, а тяжелое гоголевское мессианство вступит в бой с пушкинским легкомыслием.

По словам Достоевского, «все мы вышли из гоголевской “Шинели”». Все кроме Льва Толстого. Граф, наоборот, закрыл мистическую гоголевщину собственным позитивизмом. Выяснилось, что вглядываться в мелочи можно и по-другому, по-толстовски – до этого королем детали был Гоголь. Выводящий себя из Гоголя Достоевский соперничал с Толстым, но проигрывал в гонорарах, не породил особую породу толстовцев, даже не взбесил как следует православную церковь. Их заочный диалог, разумеется, велик, напоминает диалог Бога и Мефистофеля в прологе к «Фаусту».

Достоевский умер раньше, Толстой прожил до 1910 г. Но куда же пропала его прозрачность? Третий большой роман несравним со вторым, «Воскресение» это ведь спуск в подвал к Швондеру из высокой башни «Анны Карениной».

Явился Чехов. Явился и накрыл собой Россию, сделав предшествующего титана памятником.

Это прекрасно, это и есть золотой век. Классика кончается, когда никто не приходит. Совсем никто не прийти не может, за Чеховым приходят Горький и Бунин, и сразу понимаешь, как крут был доктор.

Но это не Чехов неотменим. Это завершился золотой век. Недаром следующий назвали серебряным: хотели похвалить и проговорились.

Антон Чехов входит в святую троицу лучших авторов рассказов всех времен и народов. Допустим, оценка субъективна.

Антон Чехов реформировал театр и входит в тройку самых репертуарных драматургов планеты. А вот тут, извините, статистика.

Вроде ничего такого, простые слова и скучные истории. «Евгений Онегин», «Мертвые души», «Война и мир» ярче. В чем же секрет?

Чеховские рассказы – тема, мимо которой всю жизнь ходишь, собираясь вернуться. Надо их уложить в голове, разъяснить себе как-то. Но разъяснить Чехова возможно лишь по-булгаковски, как Шариков сову. Иногда мелькает догадка, что русская революция и случилась от невозможности иначе разъяснить Чехова. С ним пора было что-то решать.

Из Чехова можно было прорваться только с кровью, развалив его авторскую вселенную, переименовав его городки, никогда не называемые, ускользающие. Горький и Бунин не в силах отменить Чехова литературно, понял высший читатель. И смешал фигурки со всей своей библейской (книжной в переводе на русский) безжалостностью.

В 1903 г. Чехов напечатал рассказ «Невеста», в 1904 г. умер, а в 1905 г. произошла первая репетиция грядущей гибели чеховского мира.

 

Чехов не цитатен. Где это: «Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей», «Эх, тройка! птица тройка, кто тебя выдумал?», «Русский самоуверен именно потому, что он ничего не знает и знать не хочет, потому что не верит, чтобы можно было вполне знать что-нибудь» – где у Чехова что-либо подобное? Он весь конкретен, весь в эпизоде.

Но задумываешься над сказанным без прикрас: «Спать не хотелось, лежать было очень мягко, неловко» – и вдруг из какой-то дыры партизаном выползает исторический масштаб.

В «Принцессе на горошине» Андерсена претендентка на августейшее звание испытывалась тем, почувствует она горошину под идеальной постелью или нет. Сказка получилась о скандинавском качестве продукции: мягкость наших перин такова, что после них вы будете ощущать горошину, как истинные принцессы. Важно, что андерсеновская принцесса не мошенничала: она действительно не могла заснуть из-за досаждающей помехи. Чехов мимолетно, в эпизоде формулирует прямо противоположное национальное качество: русскому не заснуть БЕЗ горошины. Русской невесте, в отличие от скандинавской принцессы, помеха необходима для преодоления – иначе «спать очень мягко, неловко». Неприлично мягко спать.

Это эпично. Но Чехов не делает цитаты и не фокусирует внимание.

В последнем рассказе, а «Невеста» последний его рассказ, безошибочно точный Чехов наконец кое-что спутал. Он думал, что выписывает себя в образе Саши, который должен умереть от туберкулеза – как через год умрет сам Чехов. И что невеста Надя есть Россия, а он сумел предостеречь ее, избавить от города без названия, и теперь невеста будет ему благодарна, впереди у нее «жизнь новая, широкая, просторная», недаром же она Надежда.

Но на самом деле, готовясь к смерти, автор подсознательно воспел свою душу, лишь она невеста, провинциальный город не пленил ее, Таганрог проиграл. Впереди у невесты не серая жизнь, нет, впереди «новая, широкая, просторная… еще неясная, полная тайн» смерть.

Если не так, если Россия, то придется рассуждать, за кого невеста в итоге выйдет замуж, для кого себя сохранила. И тогда единственный оптимистичный рассказ Чехова – последний! – растеряет весь свой оптимизм.

Пусть уж лучше душа.

«Она пошла к себе наверх укладываться, а на другой день утром простилась со своими и, живая, веселая, покинула город – как полагала, навсегда».

<<КимА вы могли бы?>>

Оставить комментарий

You must be logged in to post a comment.