«Одиссея»

Одиссея

Эгейское море

Едва самолет набирает высоту, я достаю не айпад и не айфон, и даже не журнал «Форбс», а толстый том «Одиссеи». Нежно касаюсь пальцами кожаного переплета, как всегда ритуально гляжу на титульный лист и, аккуратно, бережно перевернув страницы, оказываюсь в начале седьмой песни.

Достигнув блестящих царевых палат, Навсикая въехала прямо на двор и сошла с колесницы. Молодые, бессмертным подобные братья подхватили платья, служанки разбежались по поручениям. Навсикае было грустно: ей понравился странник. Но она знала феакийцев, горячих и подозрительных. Ее отец, Алкиной, был типичным феакийцем, недаром так легко властвовал он над своим народом.

Тем временем Одиссей направил путь в город. Возле самых ворот ему встретилась феакийская дева, чудесная блондинка со скуделью в руках. Справедливо полагая, что лучше спросить дорогу у молоденькой девушки, нежели у буйного воина или пьяного крестьянина, к тому же держа в памяти свой богатый опыт общения с античными дамами, несчастный и великий царь Итаки обратился просто и незамысловато: «Дочь моя, можешь ли ты мне указать те палаты, в которых ваш обладатель, божественный царь Алкиной обитает?» Но дева на удивление оказалась болтушкой; весело щебеча что-то о своем беспорочном отце, живущем в двух шагах от дворца, она слово за слово рассказала ему всё – и о феакийцах, и об Алкиное, и о сомнительных купаниях Навсикаи. Одиссей узнал главное: быстрым вверяя себя кораблям, пробегали бесстрашно феакийцы бездну морскую, отворенную им Посейдоном, и корабли их были скоротечны, как легкие крылья иль мысли. «Запомни, имя царицы – Арета», – напоследок сказала дева.

Я подымаю голову, чем прерываю течение гекзаметра. По Гомеру девой со скуделью была сама Афина, но я вижу ее просто доброй и обаятельной феакийкой, встретившейся на пути Одиссея, – дочерью воды, родившейся под знаком Рыб. Сейчас она, безымянная героиня одного эпизода, даже может поспорить с Навсикаей.

Одиссей вошел во дворец.

Ускользнул час.

Алкиной уже пообещал Одиссею доставить его на родину, и Арета приказала рабыням разостлать ложе, и рабыни взяли факелы, когда внизу, ласково улыбаясь самолету, показался первый остров.

Их теперь будет много. Ведь это Эгейское море!

Я чувствую себя, как Одиссей, пытающийся обмануть Паламеда выдуманным безумьем; как Одиссей, отпускаемый Каллипсо на плоту в бурное море; и еще раньше – как Одиссей, размышляющий, участвовать ему в соревновании женихов Елены или нет.

А он, не зная обо мне, смотрит в глаза Навсикаи. «Помни меня, странник…» – просит царевна, и странник мучительно сомневается, не пересечься ли с ней телами. Навсикая молода и прекрасна. «Помни меня, странник!» Но он помнит многих. Цирцея в волшебном саду. Влюбчивая Каллипсо на своем острове. Елена после смерти Париса в осажденном городе. Незабываемая полузабытая Пенелопа.

Цирцея, Каллипсо, Елена… Пенелопа. Навсикая?

Глядя мимо страниц, я вспоминаю, как много лет назад гулял по Москве с одной девочкой, ночью, мы прошагали пол-столицы, а потом я надолго забыл о ней… Зачем же сейчас вспомнил? Это волнующий оттенок средиземноморского заката.

Но Одиссей – Одиссей уже обхватил колена Цирцеи на роскошном ложе и сказал: «Я хочу домой, я хочу, хорошая моя! Я ищу свой дом, своё место двадцать лет, больше двадцати лет, я ищу его с рождения!» И отвечала Цирцея: «Да, Лаэртид, многохитростный муж, Одиссей благородный, однако прежде ты должен уклониться с пути и проникнуть в царство теней, в область Аида. Лишь пророк Тиресий сохранил там свой разум, когда все прочие веют бессмысленными, безумными тенями. Тебе нужна его душа, дерзкая душа пророка». И спросил Одиссей: «Кто ж, о Цирцея, на этом пути провожатым мне будет?» А она сказала: «О Лаэртид, многохитростный муж, Одиссей благородный, верь, кораблю твоему провожатый найдется!»

Когда еще доведется заново прочувствовать, как смелый мореход с гористого острова, побывавший в царстве Аида, вышел к своим трясущимся от нетерпения спутникам и сказал: «Я видел Тиресия!» На языке у него был привкус того мира, где и Геракл, и Ахилл веяли бессильными тенями, а впереди ждали ветер, и прекрасное море, и Сцилла с Харибдой, и быки Гелиоса, и смертоносный вокал сирен. И звучали в ушах слова пророка: «Ты должен изгнать дерзких женихов, этих прожорливых идиотов, а потом отправляйся странствовать, и странствуй, пока не найдешь землю, жители которой не видели моря». Да, так он говорил. Если дорогой ты путника встретишь и путник тот спросит: «Что за лопату несешь на блестящем плече, иноземец?» – в землю весло водрузи. Ты окончил свое роковое, долгое странствие.

Пилот объявляет, какая температура в Афинах, и я закрываю книгу – чтобы шум двадцать первого столетия не нарушал иерархию, проникая в девственно-чистый древний мир. Чтобы ничего не смешивалось с рассветом – рассветом цивилизации, с ранним далеким утром всего того безобразия, которое мы с наслаждением, грустью и азартом наблюдаем из года в год по сей миг.

<<Илиада 2 | «Беовульф»>>

Оставить комментарий

You must be logged in to post a comment.