Собор Парижской Богоматери

Гюго

Для большинства народонаселения Нотр-Дам-де-Пари, он же Собор Парижской Богоматери, ассоциируется с хриплым голосом канадского певца Гару и припевом “Belle”. Хотя до мюзикла сюжет был романом, и довольно толстым.

Виктор Гюго написал его в 1831 году, а через год, после явного успеха, добавил в следующее издание еще три главы. Они пространны, не имеют отношения к основной фабуле, впоследствие утомляли многих читателей.

Но сегодня именно длиннющие отступления Гюго вызывают наибольший интерес. О разрушениях и реставрациях Нотр-Дам. О том, как выглядел Париж в XVвеке (подробнейшее описание). О соотношении архитектуры и книгопечатания.

Сюжет устарел. Рассуждения нет.

Как известно, для Дюма история служила гвоздем, на которую он вешал свою картину. Гюго в роли гвоздя видел себя, а к Средневековью относился трепетно. Поэтому картина Дюма увлекает до сих пор, зато на гвозде Гюго висят истины, кажущиеся очевидными.

Что исторические памятники необходимо охранять.

Что Собор Святого Петра в Риме – это Пантеон, поставленный на Парфенон.

Что Гутенберг прямой предшественник Лютера, и без одного не было бы второго.

Всё это он сформулировал раньше других.

Главу «Париж с высоты птичьего полета» стоило бы выпустить отдельным изданием-путеводителем с красочными иллюстрациями и параллельной аэрофотосъемкой.

«Первое, что бросалось в глаза, был остров Ситэ, обращенный кормою на восток, а носом на запад. Став лицом к носу корабля, вы различали перед собою бесчисленный рой старых кровель, над которыми широко круглилась свинцовая крыша Сент-Шапель, похожая на спину слона, отягощенного своей башенкой. Но здесь этой башенкой был самый дерзновенный, самый отточенный, самый филигранный, самый прозрачный шпиль, сквозь кружевной конус которого когда-либо просвечивало небо».

Почти сорок страниц описаний, что видно с башен Нотр-Дам: Сен-Пьер-о-Беф, Сен-Жак-дю-Го-Па, Сент-Антуан-де-Шан, Ла-Турнель и еще куча похожих наименований. Причем не что видно сейчас, а что было бы видно в XVвеке. Неужели это кто-то дочитывал до конца в скучных книгах на серой бумаге? Неужели это имело какой-то смысл для читателя, не видавшего Парижа собственными глазами?

«Париж возник на древнем острове Ситэ, имеющем форму колыбели. Плоский песчаный берег этого острова был его первой границей, а Сена – первым рвом. В течение нескольких веков Париж существовал как остров с двумя мостами – одним на севере, другим на юге, и с двумя мостовыми башнями, служившими одновременно воротами и крепостями: Гран-Шатле на правом берегу и Пти-Шатле на левом».

Сложность восприятия текста в том, что ни Гран-Шатле, ни Пти-Шатле, ни Сен-Пьер-о-Беф, ни Ла-Турнель, ни еще доброй половины упомянутых строений больше не существует.

На Гревской площади вместо эшафота – карусель. Это, конечно, хорошо… Каруселей в Париже вообще так много, что, похоже, они вполне осознанно заменили виселицы и гильотины.

С другой стороны, гильотина вместо виселицы в свое время тоже воспринималась как прогресс.

Надо поинтересоваться, есть ли карусель на Монфоконе?

Нотр-Дам, Гревская площадь и Монфокон – три главные локации романа Гюго, если касаться не архитектурных воззрений, а сюжета.

Нотр-Дам-де-Пари, собственно, является названием и, значит, центральным персонажем; именно Собор, а не Квазимодо, Эсмеральда, Клод Фролло, Людовик XI… Нотр-Дам их сожрал и пережил. Особенно важна верхняя галерея: там Квазимодо прятал Эсмеральду, оттуда химеры насылают на Париж ежедневную порчу.

Гревская площадь теперь называется Отель-де-Виль.

А Монфокон, титаническое сооружение, базировался в 10-м аррондисмане. Его давно снесли, что обидно: памятник по концентрации смерти был бы не хуже Колизея. Сильная была идея построить огромную мультивиселицу, чтобы раскачивающиеся гниющие трупы – обязательно много! – воспитывали в гражданах уважение к закону и правоохранительным органам. На Монфоконе роман Гюго заканчивается, мертвецы обнимают друг друга.

Квазимодо – это, естественно, народ. Горбатый, глухой, колченогий, тем не менее физически мощный, очень некрасивый. Воспитанник католической церкви, живущий под сенью Собора. Послушный священнику, как собака. Не знающий радости, кроме колокольного звона.

Глухой, привязанный к колокольному звону: такие диагнозы ставятся после революций, когда иллюзии превратились в ужас и еще отдаются пережитым страхом спустя годы.

Тяга Квазимодо к Эсмеральде страшна, потому что Эсмеральда на нее не способна ответить. Эсмеральда ведь не человек, а чистый символ: счастья, красоты, легкости бытия – того, чего народу не хватает. За семьсот страниц она не проявляет признаков разумного существа ни разу. У нее нет плоти, она принципиально девственна.

Впоследствие формула«девушка-символ и соискатели, отражающие целые классы общества» будет использоваться снова и снова вплоть до балабановского «Груза-200». На фоне Монфокона и «Груз-200» не такая уж чернуха.

Вывод из романа «Собор Парижской богоматери» писателя Виктора Гюго:

- счастье не может улыбнуться народу, как бы оно, счастье, ни старалось;

- попытки народа приютить красоту обречены;

- легкость бытия должна быть растоптана всем строем государственной жизни.

Или так было только в XVвеке?

Квазимодо в переводе с латыни означает «как будто бы». Как будто бы жив.

<<Евгений ОнегинХроника времен Карла IX>>

Оставить комментарий

You must be logged in to post a comment.