ПАРИЖ. 9: Амели

09-1

Франция – женщина. У нее женская душа и женское пристрастие к мелочам.

Есть нации мужского типа и женского, в разное время нация может выступать как в той, так и в иной роли. Женщина пришивает пуговицы на мундире мужчины и отвечает за форму, пока обладатель мундира насаждает в мир новое содержание. США, Германия, Россия в ХХ веке исполняли мужские роли. Франция сначала выступала верной подругой Лондона в Первой мировой войне, потом пережила Вторую мировую, наблюдая, как за право обладания ею дерется сильный пол. Она сентиментальничала и отслеживала тонкие оттенки чувств. Она придумала развлечения для мужчин: Олимпийские игры (Пьер де Кубертэн, француз), чемпионат мира по футболу (Жюль Римэ, француз), синематограф как явление (братья Люмьер, французы), синематограф как искусство (Жорж Мельес, француз).

Как и положено даме, она занималась модой, парфюмерией, кухней. Она не была добродетельной, скорей избалованной, даже немножко извращенной. Она слегка извращала всё, чем занималась, но, удивительно, вещи от этого лишь обретали свой подлинный смысл.

«Волшебная судьба Амели Пулен» (авторское название), она же «Амели с Монмартра» (в американском прокате) – квинтэссенция женской сути французской души. Всё извращено, картинка и события. Внешний вид мира подчеркнуто несерьезен. Поворотный миг в судьбе человека – какая-то такая ерунда, вроде упавшего шарика. Самая важная характеристика личности – вопиющая мелочь, вроде страсти всё высыпать из сумочки или метода поедания курицы. Трагические моменты, наоборот, поданы с дьявольским юмором – например, смерть матери. Абсолютно все персонажи заняты чем-то несуразно ничтожным, да к тому же искренне увлечены. Снять это всё в манере Антониони, или Куросавы, или Кубрика, или обычного средневзвешенного режиссера – будет то ли сатира, то ли экзистенциальное разоблачение пустоты жизни. Но снимает француз, Жан-Пьер Жене, и то, что буквально накануне он отработал на «Чужом-4» в самой пасти Голливуда, ничуть не сделало его американцем.

Что у художника иной национальности было бы тщетой существования, у француза Жене оказывается праздником счастья.

Более светлого фильма в новом тысячелетии нет.

Французские извращения делают свое дело: обнажают смысл.

Нарочитая несерьезность мира заставляет вглядываться в него пристальней. Тот же фокус произвели импрессионисты в живописи, и они тоже вдохновлялись на Монмартре. Чувственная камера наделена нервами юной девушки: волнуясь, Амели превращается в воду и стекает на пол.

Мелочность человечества, так терзавшая русского писателя Чехова, вдруг оказывается источником радости. Только это определяет и меняет судьбы, только это оправдывает жизнь: сахарная корочка, которую можно с наслаждением разломать чайной ложечкой; десять клубничек на десяти пальцах; гладкий камушек-«блинчик», который будет отлично скользить по воде, если его умело бросить. Никто не повзрослел. «Я пускаю блинчики!» – откровение Амели, равное диалогам Платона.

Черный юмор по отношению к трагедиям – тоже концепция. Кстати, смерть матери Амели хоть и снята вызывающе-издевательски, но подобный случай имел место в действительности: самоубийца бросилась с крыши собора Нотр-Дам и убила своим телом японскую туристку.

Довольно долго в начале фильма Амели Пулен молчит. Но событий много и картинка бешеная. Это мы к ней так привыкаем. Жене сам боялся, что она так долго молчит, как бы зритель не ушел. Но сделать ничего не мог: авторское кино, это вам не коммерческий проект. Примерно так же граф Толстой боялся своевольностей Наташи Ростовой.

Впрочем, некоммерческий проект обернулся культовым фильмом, а Одри Тату стала воплощением нежности, доброты и утонченности.

 ***

09-2

Кафе «Две мельницы» на улице Лепик на Монмартре, где работала Амели, а сейчас висит ее огромный портрет.

После «Амели» Жан-Пьер Жене искал новую роль для Одри Тату.

Но Амели неповторима.

Жене пошел вроде в верном направлении и уткнулся в роман Себастьяна Жапризо. Жене сохранил свой стиль. Жене старался быть таким же красивым и таким же душевным. Как его «Амели». И как Жапризо. Но первоисточник победил.

Роман «Долгая помолвка» превосходен. Жапризо вообще превосходен. Он ужасно кинематографичен. У него экранизировано, по-моему, всё. И нет ни одного фильма, стоящего вровень с текстом.

«Долгая помолвка» Жене – лучшая экранизация Жапризо.

И все равно недостаточная.

Кино не справляется с магией текстов этого человека. Может быть, загадка в том, что он писал редко и вкладывал в каждое произведение всю свою энергию за очередные пять лет.

Жене был близок, он шел по следу. Он изменил всего три вещи и потерял всё.

Он убрал снег на позициях. В романе на позициях лежал снег.

Он позволил Матильде ходить. В романе Матильда ходить не может, совсем.

И он сохранил Манешу руку. В романе руку отрезали.

Как итог: в романе была трагедия, на экране мелодрама.

***

09-3

Мне не нравится, что на Монмартре плохо пахнет. Сакре-Кёр один из символов города, где еще должно быть чисто? Почему по дороге к Сакре-Кёр стоит такая вонь, неужели туристических доходов не хватает нанять дворников? Или французские налоги всё съели? Или профсоюз дворников так хорошо их защищает, что они забыли как мыть улицы?

Мне не нравится, что по набережной Сены нельзя прогуляться, не нанюхавшись бомжатины. С архитектурной точки зрения набережная Сены – выставочная часть. Или у бомжей тоже профсоюз?

Мне не нравится, что в Лувре надо опасаться карманников, а работники Эйфелевой башни объявили забастовку в знак протеста: карманники создали настолько организованные группы, что затерроризировали посетителей. То есть, эйфелевы воришки победили лувровых.

Мне не нравится, что парижская продавщица, получив двадцать евро, дала сдачу с десяти, и на голубом глазу доказывала, что никакой двадцатки не получала. Потом оказалось, это такой у них распространенный финт ушами, когда в магазинчике кроме туриста никого больше нет. Видимо, японцы или китайцы предпочитают не портить себе настроение из-за десяти евро.

Мне не нравится, что за одну недолгую прогулку мне трижды подсовывали на подпись дурной листок, то в поддержку каких-то детей, то против СПИДа: если подпишешься, ты якобы обязан заплатить двадцать евро и отвертеться будет непросто.

Мне не нравится, что возле Оперы Гарнье дура бросила мне под ноги кольцо и предлагала его поднять: поднимая, ввязываешься в неприятности. Выход из неприятностей – за деньги.

Правда, мне нравится, что как только перестаешь неуклюже оправдываться на ломаном английском и решительно переходишь на русский язык, то и продавщица тут же вспоминает про двадцатку, и подписанты ретируются, и дура прячет кольцо подальше, и даже черные ребятки больше ничего от тебя не хотят.

Когда я собирался в Париж, один приятель сказал мне: достопримечательность этого города – бомж, справляющий естественные надобности в метро. И добавил: ты его увидишь. Мне не пришлось ждать долго. Я увидел на третий день, добираясь с маленькой девочкой в Диснейленд. Она тоже увидела. Прямо в вагоне. И мне это не нравится.

Мне не нравится, что парижский отель, где забронирован и оплачен на десять дней вперед номер 30 кв.м с кроватью и диваном, как ни в чем не бывало заселяет тебя в номер 16 кв.м с одной кроватью, после чего отказывается возвращать деньги. И возвращает лишь после недвусмысленной угрозы booking.com снизить рейтинг. Спасибо, booking! Но с теми, кто приезжает на уикенд, фокус наверняка получается; три дня и я бы перетоптался.

Мне не нравится, что наперсточники на Монмартре позволяют себе говорить мне «Ноу фото!» Чем просто-таки вынуждают меня их фотографировать.

А в остальном охренительно романтичный город!

<<\8: Жослен Бомон и др. | 10: Крыса по имени Реми>>

Оставить комментарий

You must be logged in to post a comment.