2006: «Апокалипсис»

Для “Apocalypto” не нашлось пары, да и не надо. Он сам о встрече двух миров, о том, как Европа явилась однажды к Америке, когда та не знала еще, что она так называется. И прежнее кончилось, и началось новое.

Спустя десять лет ясно видно, что идея “Apocalypto” забралась в голову к Мелу Гибсону неспроста. Потому и не нужна пара: этот фильм отчеркнул старое почище миллениума. От него многие отвернулись, а значения и вовсе, кажется, никто не заметил. Но концы всех эпох были незаметны современникам. Они продолжали тупо ждать какого-то особого, специально объявленного конца света.

Завтра фондовый рынок рухнет и экономика окончательно виртуализируется, в США выберут чернокожего президента, в России Путин откажется отпустить власть… Но мне плевать, главное родится девочка, которая всё меняет. И еще я переступлю одну черту.

 

«Апокалипсис» (США-Мексика, 2006) APOCALYPTO

apocalypto

Этот фильм отпускает на третий день. Два дня он незримо присутствует в комнате, заставляя радоваться мелочам. Синева жертвенной краски, зелень тропического леса, глубокая чернота ягуара, красно-кровавое сердце, блеклая желтизна высохших зарослей… Давно что-то столь живое не происходило из чего-то столь мертвого.

Когда Мел Колумкайл Джерард Гибсон стал являться боссам голливудских студий, он воспринимался ими как привидение. Действительно, человек из плоти и крови, тем более опытный актер, высокооплачиваемый боевик-многостаночник, не мог предложить такую несусветную глупость – снимать кино не на английском. И даже не на китайском. И даже не на иврите. Предложить в Голливуде снимать кино на мертвом арамейском языке могло только привидение.

Но привидение имело собственные деньги, заработанные на нескольких «Смертельных оружиях», плюс «Патриот», плюс «Чего хотят женщины» – большие деньги, у обычных привидений столько нет. К тому же привидение не было жадным. В итоге классически-безграмотный продюсерский Голливуд был посрамлен, причем тем единственным способом, который ему понятен: «Страсти Христовы» заработали свыше шестисот миллионов и с огромным отрывом, на порядок, стали рекордсменом авторского независимого кино.

Эта идея – автохтонный язык и точная реконструкция исторической реальности без снисходительности к зрителю – напрашивалась давно и упорно. Ее трудно назвать идеей, настолько это естественно. Неестественно как раз слышать «о-кей» из уст Спартака или Клеопатры. Неестественно видеть макияж на лицах средневековых королев, когда Европа не знала мыла, и шелк стоил как нефть из-за того, что вши не цеплялись за него своими лапками.

Люди поверили Гибсону. Они принимали происходящее на экране за чистую монету, они видели мясницкое убийство Иисуса Христа. Отсюда пошло первое подозрение в антисемитизме, подленько раскрученное СМИ. Действительно, убийцы гибсоновского Иисуса лишены человеческого. А они, как ни крути, дети Израиля. А принцип исторического соответствия подчеркивает национальные особенности. Впрочем, лишены человеческого и те римские солдаты, которые попадают в поле зрения подсматривающей камеры.

Отставим эстетику. «Страсти Христовы» неоправданно жестоки с медицинской точки зрения. Смертный умер бы от всего, что мы видим, на двадцатой минуте, а бессмертный, надо полагать, не умер вообще. Иисус, сын плотника, слишком жив до сих пор, и оттого попытка оживить его дополнительно… Нет, она удалась как проект. Во всем мире показанное вызвало бурю эмоций, включая обмороки в кинотеатрах и нехотя брошенное Папой: да, так оно всё и было.

Но лично я, выйдя из зала, записал «Страсти Христовы» в одно из самых больших разочарований и сам себе ответил почему. Если бы Гибсон решил снять фильм о том, как полтора часа убивают абстрактного человека, такой фильм был бы великим. На крестах распинали сотни тысяч людей, миллионы пытали и уничтожали с однообразным разнообразием. Но он показывает Христа. В его Христе нет ни капли божественного, в «Страстях…» нет ни малейшего религиозного чувства. Иисус уникален не тем, что попал на крест. А чем-то совсем другим. И вот это что-то совсем другое ускользнуло.

У Гибсона великолепное историческое чувство. А Иисус – за пределами истории. Он над ней. Конечно, если считать себя верующим.

Гибсон считает себя верующим, он истовый католик, но в фильме его – нет Бога. Есть разрушаемое тело человека.

Последняя книга Библии – Апокалипсис. Следует после четырех Евангелий.

Как оказалось, «Страсти Христовы» были репетицией. Они были необходимы, чтобы случилось Откровение.

“Apocalypto” снимался исключительно в местах обитания майя: на полуострове Юкатан и в области Веракрус. Теперь всё это Мексика. Говорят персонажи на юкатекском диалекте языка майя. Все роли исполняют потомки индейцев. Компромисс лишь один: не все они потомки майя. Но они не белые, не метисы, не мулаты, не полинезийцы. Лапа Ягуара – Руди Янгблад, потомок команчей, современное имя необходимо для современного бытия, а еще он Ти-Ди-Нэ (что-то вроде Сильный Парень). Кстати, в водопад Ти-Ди-Нэ прыгал сам, по-настоящему. Отец Лапы Ягуара – Моррис Берд из родословной индейских вождей, заключивших с правительством Канады договор о жизни их племени в резервации. В канадской резервации проживает и Джонатан Брюер – осмеиваемый односельчанин Лапы Ягуара. Жена Лапы Ягуара – индеанка-танцовщица Делия Эрнандес. Сказитель без руки – подлинный майя-сказитель с Юкатана, не владеющий никакими иными языками, даже испанским. Верховный жрец – Фернандо Эрнандес, реальный майя-целитель. Предводитель воинов – Рауль Трухильо, один из немногих профессиональных актеров, но тоже индеец, из штата Нью-Мексико. Семьсот человек массовки – индейцы все, большей частью аборигены Юкатана.

Кстати, последний город майя существовал до 1697 г. А действие “Apocalypto” можно отнести к 1517 г. Именно тогда европейцы впервые посетили Юкатан.

В фильме нет ничего железного. Майя не знали колеса и не знали металла, кроме золота. Кремниевые ножи, деревянный шлем.

Отпугивая зрителей, много писали, как же “Apocalypto” натуралистичен. Я бы изменил слово. Он натурален. В этом его замысел и идея.

Поначалу эти люди кажутся грязными, уродливыми, а жизнь их скудной. Они вызывают почти физическое отторжение. К середине возникает странное чувство, что ты один из них, а сами они делятся на добро и зло – на тех, кто с тобой, и тех, кто враг. Но и враги вызывают уважение. Под конец Лапа Ягуара – красавец, супергерой, невозможный баловень судьбы.

Гибсон создал непрекращающееся движение. Это метод: даже в спокойных эпизодах в кадре обязательно что-то движется. Потенциально тяжелый для восприятия (чуждый язык без дубляжа, чуждая культура) фильм летит вперед все два часа, бег без остановки, на пятом дыхании, как у главного героя.

В сущности, история довольно банальна. То же самое можно было бы снять о Европе с диких времен до крестовых походов, о Киевской Руси, о Диком Поле между крымскими татарами и запорожскими казаками, о чем угодно. Потому что где угодно это происходило.

Набег – плен – бегство. Опера Бородина «Князь Игорь».

Но как это сделано? После преодоления первого барьера чуждости, всё, что мы видим, становится близко, важно, не отстраненно. Например, город пирамид. Мы входим в него, но не наблюдаем, а смотрим во все глаза, нас туда притащили, это город-враг, город-убийца… И пирамида проплывает вдалеке, потом ближе, чуть сбоку, там делается что-то страшное, приходится косить взгляд, но оторваться от нее почему-то нельзя.

Вовлеченность очень высокая.

Загнанность и безнадежность создаются пол-фильма, собираются по кусочкам, чтобы занять весь экран и обрушится на нас. И непрерывно помнишь, что в этой истории нет ничего необычного. Отчего безнадежность становится еще глобальнее.

И у финикийцев, и среди германских племен доподлинно существовали уважаемые традиции жертвоприношений людьми.

Как это, я сейчас умру, через минуту, И В ЭТОМ НЕТ НИЧЕГО НЕОБЫЧНОГО?!!!

Потом на полуоборванной ниточке выдается шанс.

Стоит испытать ужас до конца – страх проходит.

Но и в самой безысходной, казалось бы, ситуации погибающий герой находит в себе силы попросить: «Не надо дождя!» 

Современный потребитель кинопродукции избалован и испорчен. Кто-то висит на ниточке, потребитель любуется. Он привык. А ну-ка изобразите мне… Но в “Apocalypto” ниточка заведомо неоригинальна… и вдруг в нее веришь! И всё преображается! И не хочется ухмыляться: ну-с, молодой человек, как вы на сей раз выкрутитесь?

Не до ухмылок.

Меня уже принесли в жертву.

Потом я погиб на поле для игры в непонятно что.

Меня убили двадцать раз, пока я бежал.

Леопард отгрыз мне голову, а в водопад я бы никогда не прыгнул.

“Apocalypto” сбивает с меня всякую спесь. Я не могу встать на его место. Точно знаю: я бы ничего не сделал. Я, наверное, даже забыл бы о дожде.

Но, веря в реинкарнацию, точно знаю: я это делал, и погибал, и убегал, и так делали многие, и бегали, утыканные стрелами, и нет пределов страсти человека, если человек страстен.

И люди из деревни майя больше не кажутся мне грязными, а Лапа Ягуара вообще очистился в болоте от всего, что мешало черному цвету. И в черном он стал прекрасен. И жизнь скудна, только пока не начала обрываться.

 

Итак, Гибсон все-таки снял фильм о том, как убивают абстрактного человека. Не Христа, не историческую фигуру, а просто – человека. Не англичанина, не американца. Иного племени. И времени. Чужого, далекого и не совпадающего с нами. Но человека.

Дикий азарт, и гонка, и красота леса, убийц, жертв, водопада, пирамид.

Но скрытая поэзия не в этом.

Над деревней Лапы Ягуара зависла тяжкая карающая длань. «Беги!» – шепчет во сне встреченный накануне с разрезанной грудью. Мы будем видеть страдания, и гибель, и как жестокие жрецы надеются вернуть расположение богов, и отчаянный бег за ускользающей жизнью, и погоню…

И всё это время над Юкатаном, над всеми-всеми городами пирамид, над народом майя, и над теми, кто казнил, и над теми, кого пока не поймали для казни, висела невидимая, еще более тяжкая длань.

Путаная речь зараженной девочки – это и было откровение. Чума (или сифилис?) открыла ей пути знания. Лапа Ягуара действительно привел победителей и загонщиков к темному концу их мира, он добежал до океана. Главное, лучшее в фильме, выдающееся и всё объясняющее – корабли. И та гениальная скупость, с которой они показаны.

Теперь функция врага-уничтожителя – на испанцах. Интересно бы сравнить, кто преуспел больше: жрецы майя на жертвенных площадках или испанские инквизиторы на кострах? И те, и другие убивали людей своей расы; и у тех, и у других имелся специальный ритуал и специальные инструменты; и те, и другие делали это во имя Бога.

Так в чем разница-то?

Затем они столкнулись.

90% коренного населения Юкатана отправилось к праотцам, и никто не пожелал хорошего пути, никто не пообещал, что сыновья будут охотиться в том же лесу. В том же лесу на сыновей станут охотиться европейцы-католики, куда более умелые охотники.

Лицо цивилизации – это лицо убийцы.

Единственное прибежище – отсутствие страха в индивидуальном бегстве.

Будущее индейцев Мексики рождается в яме, прячась, в воду.

Прошлое стоит на берегу, мы его видели, от него бежали… Сбежать от  него нельзя. Сидящий в лодке показывает Юкатану крест. И ясно, что Юкатану придется несладко.

<<20052007: «Груз 200» vs «Старикам тут не место»>>

Оставить комментарий

You must be logged in to post a comment.